В.П.: Есть такая либеральная точка зрения, что Россия – большая холодная пустыня, Сибирь, и она никому не нужна, и защищать ее нет смысла. Но стоит ли тогда тратить триллионы на оборону, на перевооружение? Вот Кудрин считает, что военные расходы губят медицину и образование.

С.Ж.: Я точно не поддерживаю такого мнения относительно того, что мы никому не нужны, если мы хотим превратиться в Индию XIX века или в колонию, в придаток, с которым никто не считается. Мне нравится одно расхожее выражение: «Если не хочешь кормить чужую армию, лучше кормить свою». Россия очень сложная страна, с самой большой протяженностью сухопутной границы. Мы имеем близкие, перспективные угрозы, и дальне перспективные. Мир сейчас в эпоху информации и глобализации сильно меняется, меняется международные отношения. Возьмем Китай. При всех наших сегодняшних отношениях с Китаем, о которых мы говорим, что они у нас самые теплые со времен существования двух стран, надо заметить, что Китай сегодня заявил о программе закладки десяти городов с 20-миллионым населением на границе с Россией.

В.П.: И о строительстве бетонных шоссе, которые ведут к нашим границам, со специальными площадками, на которых могут концентрироваться войска. А части приграничных округов проводят учебные марш-броски на несколько тысяч километров.

С.Ж.: Абсолютно согласен. Всего лишь 40 лет назад у нас были столкновения с Китаем и только благодаря нашим военным, мы изменили ситуацию и обеспечили свою безопасность на Дальнем востоке. Поэтому, я не придерживаюсь, точки зрения, что у России нет потенциальных противников. Если мы считаем себя сверхдержавой, и если мы претендуем на ведущее место в мире, чтобы с нами считались, а не поступили как с Ливией, как сегодня пытаются поступить с Сирией, мы обязаны соответствовать тому положению в мире, которое занимаем. А мы занимаем одну шестую часть суши. У нас очень маленькое население, и поэтому у нас очень сложные задачи стоят по армии. Если взять соотношение площади территории и армии, которая должна защищать эту территорию, с учетом сухопутных и морских границ, то у нас должна быть армия в  3 миллиона человек, тогда как сейчас она чуть меньше миллиона. Поэтому мы можем защищать такую территорию, только будучи технически оснащенными выше всех на голову – именно поэтому сегодня такие деньги вкладываются в перевооружение армии, в разработки новых типов вооружения. Хорошо вооруженная армия должна обеспечить нашу внешнюю безопасность. И это не обсуждается.

В.П.: Давайте поговорим про угрозы, ближние и дальние. Да, мир меняется, но вот сейчас, какие угрозы Вы, как зампред Комитета по обороне, считаете первостепенными?

С.Ж.: Первая и, пожалуй, самая очевидная – размещение ПРО в Европе. И поймите правильно, никакие юридические договоренности не снимают эту угрозу. Только взаимный технический контроль над «кнопкой» может ее снять. И только в том случае, если стороны пойдут навстречу друг другу, поэтому, первое – размещение ПРО в Европе. Давайте говорить откровенно и честно, у нас тоже с Гитлером был договор юридический. Ну и что? Сегодня одна администрация в соединенных Штатах, завтра другая, через десять лет, возможно, появится ракета на гиперзвуке, а это будет вообще прорыв такой же сумасшедший, как в свое время изобретение ядерной бомбы. И с кем нам потом разговаривать? Это первое. Второе. Безусловно, при всем нашем дружеском отношении с Китаем, я ни в коем случае не хочу уронить тень на соседа, ни у кого не должно возникать желание померятся силой даже гипотетически. Сегодня Китай – одна из самых экономически динамично развивающихся держав. И с точки зрения военной, они перевооружаются постоянно – они сегодня уже вышли в космос.

В.П.: На военном параде, посвященном 60 той годовщине КНР, они показали 52 новых вида вооружений…

С.Ж.: Да-да! И они очень любят закупать чужое вооружение, а потом без разрешения как контрафактную продукцию его копировать. Вокруг нас вообще сильные противники, и мы им должны соответствовать. Индию тоже нельзя сбрасывать со счетов. Мы были недавно с Рогозиным в Индии, в декабре прошлого года. Сегодня 4 страны имеют такие же фонды разработки перспективных оборонных исследований: США, Китай, Россия и… Индия. Поэтому Индию тоже нельзя сбрасывать со счетов. Это страны, которые, с точки зрения населения, закрыли свои территории, и что бы ни говорили, есть продовольственная безопасность, есть сырьевая безопасность, есть территориальная безопасность, мы обязаны ими заниматься. Ну, у либералов есть, вообще, разные теории. Например, такая: зачем нам вообще стратегические ракеты, давайте все ядерные бомбы соберем в одном месте, если на нас нападут – взорвем и покончим жизнь коллективным самоубийством на Земле. Мы-то умрем быстро и безболезненно, а вот весь мир будет умирать долго и мучительно – в течение 2-3 недель…

В.П.: А вы считаете, что западная и восточная угроза – основные?

С.Ж.: Мы всегда в России жили между этих двух угроз, у нас всегда была война либо на Западе, либо на Востоке, либо крестоносцы, либо янычары и японцы.

В.П.: А Юг? Военные эксперты говорят, что 2014-2016 год - это будет серия военных конфликтов на Юге России, потому что американцы выходят из Афганистана, и мы должны быть к этому готовы.

С.Ж.: Американцы и НАТО уходят из Афганистана. Мы им помогаем, они обратились к нам за помощью, это обсуждалось и в Генштабе, и у Президента. Безусловно, это вызывает большую обеспокоенность, поскольку опять движение Талибан возвращается в Афганистан. У них достаточно понятные планы развития влияния на Среднюю Азию. Мы готовы предоставить свои железные дороги для вывода войск, делимся с ними опытом вывода своих войск из Афганистана. Главное требование, которое мы сейчас предъявляем к НАТО и американцам – чтоб они забрали с собой всю технику, потому что сегодня дешевле технику бросить, чем ее перевезти. А если они ее бросят, против кого она будет обращена в первую очередь? Разумеется, против наших союзников по ОДКБ, и мы будем обязаны по совместному договору их поддерживать, поэтому наше сегодня главное требование – выходя из Афганистана, чтобы не оставили там оружия, с которым потом с нами будут воевать.

В.П.: Эта война идет уже на дальних подступах, в Сирии.

С.Ж.: Тут надо разделить степень конфликта, есть, условно говоря, локальные конфликты, есть микро-конфликты и глобальные конфликты. Против глобального конфликта сегодня основное средство сдерживания – наши стратегические военные силы, ядерный щит России. По локальным конфликтам мы развертываем войска в бригады, и по микро конфликтам – это спецподразделения, тот закон, который мы сегодня разрабатываем «О войсках специального назначения».

В.П.: Что касается стратегических угроз. Недавно прошли крупные учения по отражению воздушного и космического нападения. Говорят, что это самые масштабные учения за последние 20 лет. Что они показали? Надежно ли прикрыты наши города и стратегические объекты?

С.Ж.: Единственный полностью прикрытый округ – Московский, три кольца московского ПВО. Такую территорию, как Россия невозможно прикрыть полностью противовоздушными средствами обороны. Во всяком случае, сегодня и с той техникой, которая у нас сейчас есть. Она такую территорию просто не может закрыть. Поэтому, еще во времена Советского союза, когда тратились колоссальные деньги, это был единственный округ ПВО, который давал 90 процентов гарантии от поражений. Сегодня на вооружение войскам идут С-400, принимается С-500. С-300 до сих пор является самым успешным после модернизациищитом ПВО в мире.

В.П.: Но насколько эффективны эти комплексы? Они же не увидели челябинский метеорит. Где гарантии, что С-400 собьет, например, перспективную гиперзвуковую ракету?

С.Ж.: Основным средством сдерживания в любой ядерной войне являются не средства ПВО, а возможность нанесения ответного удара. Поэтому сегодня, когда НАТО строит европейское ПРО, мы не зря сказали, что можем преодолеть это ПВО нашими «Искандерами». Просто проткнем, как протыкают ткань иголкой. Любой ответ на ядерное сдерживание, это возможность ответного удара. Это сдерживает лучше любого ПВО.

В.П.: Сработает ПВО или нет – это вопрос, но должна сработать «кнопка в голове» у возможного агрессора.

С.Ж.: Наша противоракетная оборона больше предназначена для неконтролируемых запусков со стороны Северной Кореи и такого рода стран, которые развивают ракеты второй, третей ступени, которые могут преодолеть несколько тысяч километров. Что касается стран НАТО и Америки – безусловно, никакое ПВО их не сдержит, возможен только ответный удар, который будет безальтернативный.

В.П.: Вернемся к Сирии. Затяжной кровавый конфликт. Инсургенты пишут на стенах захваченных городов: «Сегодня Сирия, завтра Россия!» Мы должны участвовать в этом конфликте? Если да, то как? Словом или делом?

С.Ж: Тут ситуация многосторонняя, как бриллиант, который имеет много граней. Представляется приблизительно такая последовательность – как только мы списываем странам третьего мира какие-либо долги, особенно советского периода, как только мы заключаем новые контракты – во многих странах тут же вспыхивают внутренние военные конфликты. Списали Ливии, заключили контракты с Ливией – началась война в Ливии. Договорились с Египтом – произошла смена власти в Египте. Списали с Сирии не так давно более 10 млрд. долгов на поставку вооружений с Советских лет, заключили новые контракты – начались события в Сирии. Это уже наводит на размышления…

Вторая ситуация. Я не понимаю американцев, французов и англичан. Ведь благодаря их действиям в Египте, Ливии и Сирии, приходят к власти фундаменталисты, террористические группировки. Я не очень понимаю, зачем это нужно. Понятно, что режим Асада кому-то не нравится и не очень хорош. Но я хочу привести такой пример. Когда Хусейн был в Ираке, посчитайте, сколько погибло мирных жителей за период военного конфликта, а теперь сравните с тем, сколько погибло в период его правления – несопоставимые цифры. Бомба-то не выбирает, на кого она падает – она падает и на мирных граждан, и на военных, и на террористов, и на представителей власти, поэтому все это не очень понятно. У нас в Сирии есть интересы, есть мини-базы нашего флота, куда корабли, которые проходят по этому бассейну, могут зайти на ремонт. У нас есть явные интересы в Сирии.

В.П.: И как мы должны реагировать на подпитку воюющей оппозиции деньгами, оружием? Есть данные, что боевикам уже поставили ПЗРК и противотанковые гранатометы.

С.Ж.: У нас Президент отличается жесткостью характера, и я думаю, мы не допустим такой ситуации как в Ливии, когда мы пассивно сложили руки и дали возможность просто ограбить эту страну. Сегодня никто даже не задается вопросом, а куда делись эти 400 млн. евро, которые находились на счетах европейских банках? Я думаю, что мы не будем сидеть безучастно, безусловно, мы не будем наступать с точки зрения прямого военного присутствия, но если они разрешили поставки вооружений так называемым повстанцам, террористам, почему мы должны отказывать в предоставлении военной помощи законно избранному правительству? Это неправильно.

В.П.: И не только поддерживать союзников, но и укреплять свою армию. А тут прошло сообщение, что Минфин отодвинул программу перевооружения российской армии на несколько лет – не укладываемся в бюджет – и многие усмотрели в этом тревожный сигнал.

С.Ж: Минфин только заявил, что он хочет это сделать. У нас сверстан бюджет на три года. Есть «хотелки» Минфина, но поправок к бюджету нет. Основной противник у нас в комитете – Минфин, который, так или иначе, находит возможности не финансировать уже проставленные в бюджете программы, в том числе и программу по строительству арсенала, поэтому основной принцип Минфина – не давать деньги.

В.П.: Значит ли это, что программа будет выполнена в срок?


С.Ж:
Гособоронзаказ в прошлом году выполнен практически на 100 процентов По текущему году отставаний нет – Рогозин заявляет, что он тоже будет выполнен на сто процентов. Какое основание не выдавать по нему деньги? У нас есть строительство таких военных технических вещей, которые требуют долгого финансового планирования. Вот, например, подводная лодка. Она не строится за один год, она строится от 7 до 10 лет, поэтому невозможно здесь обрывать финансирование. Мы хотим перевооружить нашу армию новым оружием, мы не делали этого более 10 лет, в войска практически не поступала новая военная техника – только в пилотных образцах. И то, у нас есть закон, пока армия не закупит хотя бы один новый образец, мы не имеем право поставлять его на экспорт. Мы на экспорт отправляли более современное оружие, чем то, которое поступало в наши собственные войска. Это же все было. Сегодня задача президента стоит на 70 процентов переоснастить армию современным оружием. Поэтому, какой здесь Минфин? Есть задачи, поставленные президентом, он сказал, что таких денег на армию в ближайшие 20 лет не будет. Значит, мы должны поставить в войска такое вооружение, которое будет современным и которое будет, возможно, модернизироваться на протяжении десятка лет. Сегодня триллионы рублей выделены на перевооружение и модернизацию заводов, на привлечение молодых специалистов, конструкторов, инженеров, рабочих, поэтому заявления Минфина, пусть останутся заявлениями Минфина.

В.П.: Какие опытно-конструкторские разработки в программе перевооружений Вы считаете знаковыми, главными и основными? На чем нужно сосредоточиться?

С.Ж.: У нас для этого есть Фонд перспективных исследований. Аналог американского DARPA. Они когда занимались военными разработками, изобрели еще и интернет. Мы тоже надеемся все эти задумки в одно место свести, чтобы получить то, над чем сегодня работает весь мир – ракету на гиперзвуке. Это очень масштабная задача. Это и новые металлы, и новые технологии, и новый двигатель, и новое топливо. Если все это будет, то случится прорыв, сопоставимый с изобретением атомной бомбы.

В.П.: Но у США уже есть реальные достижения в этой области – например, беспилотный гиперзвуковой аппарат X-51A . У нас – летающая лаборатория «Холод» на базе зенитной ракеты С-200В, и теперь уже «Холод-2». Идут работы над гиперзвуковым самолетом «Игла». Мы отстаем от американцев или опережаем их?

С.Ж: Мы не отстаем, мы просто по-разному развиваемся. До сих пор ни одна страна в мире не смогла повторить такие уникальные военно-технические сооружения, как наши ядерные подводные лодки – например, «Акулы». Причем построить подлодку сложнее, чем построить космический корабль. Сами конструкторы об этом говорят. И в чем-то мы их опережаем, в чем-то они нас. Например, мы никак не можем построить авианосец, а американцы никак не могут построить нормальную подводную лодку. А нужен ли нам вообще авианосец? Это вопрос стратегии. Нужен нам авианосец? Может и не нужен. Ведь были примеры, когда подводная лодка всплывала у чужого берега и международный спор заканчивался. А что касается ракеты на гиперзвуке, то говорить, отстаем мы или опережаем…  Во-первых, это абсолютно секретная информация, а во-вторых, опережение станет очевидным у того, кто первый эту ракету запустит. А вот, что уже можно сказать, так это то, что по Росатому мы впереди планеты всей. Мы построили маленький атомный реактор, который может работать в космосе как прототип двигателя, который доведет ракету до Марса. Но ведь этот мини-реактор можно поставить не на космическом корабле, а на подводной лодке! Это сразу даст нам огромные преимущества.

В.П.: Кстати, об авианосцах. Пентагон сообщил, что ударный БЛА Х-47Б (его еще называют «робот-убийца», потому что он сам может определять цель), впервые взлетел с палубной катапульты. Военные эксперты говорят, что это революция.

С.Ж.: Что касается беспилотников, я согласен. Тут и американцы, и израильтяне ушли вперед. У них есть разведывательные и ударные БЛА. Мы сегодня тоже активно развиваем эту тему. У нас достаточно много наработок. Рогозин правильно говорит: «Надо найти какой-то один принцип, который даст возможность не догонять, а срезать угол и вырваться вперед». Но я не считаю, что беспилотники – это то, что влияет на ситуацию в мире.

В.П.: А что влияет на ситуацию всерьез?

С.Ж.: Конечно, ракета на гиперзвуке. Она может кардинально изменить соотношение в мире и вбить в голову тому, у кого она появится первой, что его ядерный удар может быть безответным. Время подлета боеголовок противника 18 -20 минут, а гиперзвуковой ракеты – 4-5 минут, мы просто не успеем среагировать. Это сегодня беспокоит всех.

В.П.: Гиперзвук, роботы, беспилотники – это очень важно, но еще важнее, люди, военные специалисты. Вы сторонник «хирургического» использования спецназа за рубежом. Вы действительно считаете, что несколько, пусть очень хорошо подготовленных, бойцов могут «спасти мир»?

С.Ж.: А кто атаковал Триполи? Его же взяли за один день. Повстанцы неделями не могли взять другие города, а Триполи взяли за один день. Без участия французского спецназа это было бы невозможно. И у нас есть такие специалисты. Это силы специальных операций РФ. Они у нас есть, и не применять их сегодня в такого рода локальных конфликтах, где есть интересы Российской Федерации, небольшими группами по 5-10 человек, преступно! Вот такие небольшие группы в небольших странах, в локальных конфликтах, могут реально повлиять на ситуацию. И не только с точки зрения инструкторов, но и с точки зрения специалистов, которые непосредственно принимают участие в боевых действиях. И у нас такие специалисты есть, я видел их учения и читал результаты их операций. Любой Рэмбо отдыхает. Это наш маленький, но очень крепкий кулак. Мы сейчас с Генеральным штабом, поскольку силы спецопераций находятся в его ведении, разрабатываем закон, который позволит Президенту, ни с кем не советуясь, использовать спецназ за границей. Надеемся, осенью вынесем законопроект на первое чтение. У нас много противников, но в Комитете по обороне однозначное мнение, что такой закон нужен и он должен быть принят в кратчайшее время.

В.П.: Французы в затруднительных и деликатных ситуациях используют наемников –  «Иностранный легион». Может, и нам стоит возродить «Дикую дивизию», чтобы использовать воинственность горцев во благо России?

С.Ж.: Что касается «диких дивизий» – это идет в разрез с национальной политикой, и я не думаю, что будет когда-либо применено. А  что касается «Иностранного легиона», – это французская придумка. Есть и американская вариант. Это создание частных военных компаний. Вот, пожалуйста, вам аналог «Иностранного легиона». Ведь мы прекрасно знаем, что сегодня в Ираке больше наемников, чем военнослужащих. Сотрудников ЧВК там более 50 тыс. человек.

Я считаю, что это очень неплохо. Будем говорить откровенно: срок службы в спецназе – до 35 лет. Это у нас так в армии принято считать, что дальше человек может создавать семью, у него меняется мышление, физическая форма и т.д. и т.п. Но есть люди, которые после 35 лет не видят себя в кресле, в казарме, а они хотели бы продолжать активную деятельность и применять те навыки, которые они получили. Почему бы и нет? Там платились бы другие деньги, и люди имели бы возможность заработать и применить свои навыки на пользу Родины. И это было бы под государственным контролем. Я только «за». Но, безусловно, действовать только за территорией Российской Федерации, чтобы они не породили здесь внутреннюю армию, подчиненную олигархам.